Урок фотографии «Голоса и лица ушедшего мира. Еврейский мир до войны» (конструктор урока)


Автор: Виктория Владимировна Снегирёва
Место работы: МБОУ «Лицей № 23 с этнокультурным (еврейским) компонентом»
Должность: учител русского языка и литературы


Форма урока: урок-размышление (творческая лаборатория)

Цели урока:

  • создание условий для формирования устойчивого интереса к изучению произведений, в которых отражены судьбы людей эпохи Холокоста;

  • развитие творческого мышления, коммуникативной компетентности;

  • формирование ценностных ориентиров учащихся.

Задачи урока:

  • учить понимать исторические события на примерах судеб конкретных людей;

  • развивать абстрактно-зрительное восприятие материала, логическое мышление учащихся;

  • повысить интерес учащихся к общечеловеческим ценностям: жизнь, свобода, семья;

  • учить работать в группе и отстаивать свою точку зрения.

Ход занятия

1. Организационный момент.

2. Приветственное слово.

3. Деление на группы (6 групп)

Методика «Пазл»: каждый ученик класса на входе выбирает кусочек пазла. В течение перемены необходимо собрать 5 пазлов (5 фотографий)

4. Работа с фотографиями.

Звучит музыка еврейских композиторов (с момента входа в класс).

— Обсуждение фотографий (каждая группа представляет свое видение момента, запечатленного на фотографии)

— Время, запечатленное на фото (приметы времени).

5. Погружение в атмосферу еврейского мира довоенной Европы.

Актуализация знаний:

Польша до войны — 35 мил. человек

7 мил. — украинцы

3 300.000 — еврей (10 всего населения страны)

Евреи живут на территории бывшей черты оседлости (штетлы — местечки)

Польша — сельскохозяйственная страна. Евреи лишены земли, поэтому не могут себя прокормить.

6. Работа с раздаточным материалом (истории реальных людей):

Урка Нахальник, Эстер, Цивья, Раби Давид Бурнштейн, Юрек, Юлиан Тупим.

7. Работа с предложенным альбомом.

Попробуйте найти своего героя на фотографии в альбоме.

— Как вы смогли определить, что это именно он.

8. Работа по предложенным вопросам (составление таблицы, схемы, кластера)

Пойдет ли ваш герой слушать хазана в Синагогу на Пурим (известный хазан будет читать свиток Эстер)?

Для кого из ваших героев идиш был родным языком?

Что было с героем в годы войны?

Кто из ваших героев смог выжить и прожить долгую жизнь?

9. Рефлексия

Подведение итогов работы.

Истории героев

Урка Нахальник

Зовут меня Урка Нахальник. Это, собственно, не имя, а кличка. Урка это вор на идиш, а Нахальником меня прозвали в тюрьме. А уж как я стал вором и угодил в тюрьму, постараюсь рассказать вам покороче, хоть это и длинная история.

Родило я в маленьком местечке из тех, что на идиш зовутся штетлами, и стоял на штетл на берегу Народы. Матушка моя была из хасидской семьи, стало быть и дома у нас все традиции соблюдались свято. Отец у меня был простой мельник: у нас в местечке почти все евреи ремеслом промышляли булочники да резники, столяры да портные, а то и мельники, как мой папаша.

Мальчиком отсидел я, сколько положено, в хедере (начальная школа для мальчиков), учился святые книги читать на иврите, да так хорошо учился, что решили мои родители отправить меня сразу после бар-мицвы (религиозное совершеннолетие 13 лет) продолжать учебу в настоящей ешиве. Сказано сделано, оглянуться не успел, а я уже в городе Ломже, молоденький аврех (студент иешивы), один-одинешенек в большом городе. Не то, чтобы Ломжа и впрямь большой город, но после нашего убогого местечка, мне она показалась чуть ли не столицей. Каждого одинокого авреха из иешивы обязательно брало под опеку какое-нибудь местное еврейского семейство. ВОт и я попал в такие «приемыши» к одной славной парочке — почтенному еврею, лет этак семидесяти, и его женушке, что была лет на сорок моложе супруга. Своих детей у них, ясно дело, не было. А я, знаете ли, уродился отнюдь не праведником, соблазнам большого города и милой моей приемной семейки сопротивлялся недолго, и что было дальше, можете сами себе представить…

но не судьба была мне выучиться до конца. Внезапно умерла моя матушка, и пришлось мне возвращаться в родные места — помогать отцу. Работу он мне дал нетрудную деньги с должников собирать. Тогда ведь, знаете ли, было принято и в лавке, и на мельнице брать в долг, а затем в конце месяца сразу загсе рассчитываться. Так вот однажды вышел я из дому за деньгами, деньги собрал, а вот домой-то не вернулся. Проще говоря, прикарманил папашины денежки — и подался в бега. Первым делом добрался я до города Вильно, настоящей еврейской столицы, той самой, что славился тогда, как «Литовский Иерусалим». Пристроился я там — что бы вы думали домашним учителем иврита в одном обеспеченном семействе, правда ненадолго. Вскоре, изрядно облегчив содержимое их семейного сейфа, я свои странствии продолжил… Но, «сколько веревочке ни виться, а конец будет», вот и я в конце концов попался и прямехонько в русскую семью. Было это в 1913 году. И, знали бы вы, с кем я там только не повстречался! Весь цвет воровского мира. Вот где была настоящая выучка — такая, что сразу по освобождении я смог примкнуть к банде настоящих взломщиков.

Так вот и вышло, что местечковый еврейский паренек, когда-то прилежно изучавший Тору, превратился в именитого вора. И куда меня только судьба не бросала во всех столицах я побывал: от Варшавы до Берлина. С места на место перемещался я, искусно заметая следы. Карманником был непревзойденным. Сколько женщин меня любило не счесть. С годами, конечно, слава моя пошла на убыль, но вряд ли кто забудет, что в свое врем был я одним из королей преступного мира Польши. Я бы еще много чего мог рассказать, но, как всегда, пора заметать следы…

Эстер

Меня зовут Эстер, родилась я в 1920 году в хасидской семье. Когда мне было пять лет, папа привел к нам в дом меламеда (учителя), но я не очень-то много запомнила из того, чему он меня учил. Было это в то самое время, когда в нашем мире повеяло ветром перемен и все благодаря одной женщине по имени Сара Шерер, которая задалась целью открыть школу для религиозных девочек. Для таких, как я, только мечтать о школе было все равно, что мечтать о чуде. Столько сразу возникало вопросов… Я все думала как вообще это место должно выглядеть? и представляла себе длинные ряды скамеек. Потом я представляла себе учительницу непременно высокого роста. Нет, вы только вообразите себе учиться! Для меня это было, как сон прекрасный. Я еще гадала, чему мы будем учиться? Папа говорил: «Сначала вас научат молиться, писать и читать на идиш, разумеется, а потом и молитвы сможете понимать». А уж когда он сказал мне, что мы и Пятикнижие будем читать, я, набравшись храбрости, спросила, будем ли мы изучать РАШИ и Гмару (Комментарии к Торе и Талмуд)? Но тут папа твердо сказал: «Девочки Гмару не учат». Проучившись два года в школе Бейт Яаков (Дом Якова), ужасно захотела пойти в общую польскую школу, где училось большинство моих подруг. Дома об этом, конечно, и речи не заходило. Мыслимое ли дело чтобы в школе говорили по-польски! Чтобы девочки с мальчиками в классе сидели вместе!.. Однако потихоньку-полегоньку, настойчиво и терпеливо смогла я убедить отца, чтобы он позволил мне учиться в польской школе. Но и Бейт Яаков в то же врем не оставляла. В польской школе я впервые встретила еврейских учителей, которые в Б-га не верили и говорили только по-польски. У нас-то дома говорили на идиш, польский язык мне пришлось самой выучить. А еще в польской школе была библиотека, и хоть папа не хотел, чтобы я читала польские книжки, но и в этом мне удалось его переубедить и как же я наслаждалась каждой сказкой и каждой повестью!

Я везде успевала и в польской школе, и в Бейт Яаков, да еще и молодежная организация у нас была для еврейских девочек под названием «Бася». Основала ее угадайте, кто? все та же Сара Шерер при партии «Агудат Исраэль» («Единство Израиля» партия, представляющая интересы ортодоксального еврейства). Жизнь моя была так переполнена событиями, что я как-то не обращала внимание на то, что происходит дома. Отец мой держал небольшой магазин, но этих доходов было недостаточно, и он еще подрабатывал частными уроками был меламедом у мальчиков. В стране был экономический кризис, и такие семьи, как наша, переживали его особенно болезненно.

Когда я училась в 10-м классе, отец был вынужден, наконец, продать за долги совершенно разорившийся магазин. Жить становилось все труднее, но училась я несмотря на это все лучше. Дважды мне поручали произносить речь в честь маршала Юзефа Пилсудского. Сам мэр города обратил на меня внимание и предложил чем-нибудь помочь. В помощи я действительно нуждалась ‒ за продолжение учебы в старших классах надо было платить, а моей семье это было уже не по средствам. Но отец, несмотря ни на что, мечтал о большем ‒ он хотел отправить меня в Краков, в семинар Бейт Яаков (педагогический колледж для девушек) и готов был для этого трудиться дни и ночи напролет. Потом он и ушел из жизни так рано, к великому нашему горю. Совсем молодым умер мой папа, всего 49 лет ему было. Так и не поехала я учиться в Краков, а стала искать работу и вскоре уже работала учительницей в маленьком местечке все в той же школе Бейт Яаков. Честно говоря, не все мне нравилось в этой системе, в которой я сама выросла. Я больше любила польскую литературу, польский язык, я хотела читать еще и еще, мне и самой хотелось писать, поэтому я и завела дневник. Была у мен подружка, которая когда-то бросила школу Бейт Яаков посреди учебного года, и с которой мне не позволяли дружить, опасаясь, что та дурно на мен повлияет. Вспомнив ее, я решила, что обучая и чтению, и письму, и Пятикнижию, я буду поощрять детское любопытство, и сделаю так, чтобы моим ученикам было со мной интересно. Так вот и стала я самой юной учительницей Бейт Яаков.

Цивья

Меня зовут Цивья Любеткин. Родилась я в чисто еврейском местечке под названием Битен. Расположено оно на востоке Польши, в полесской глуши на берегу речки Щары. Я родилась 9 ноября 1914 года в семье Якова-Ицхака и Хаи. Всего у них было шестеро детей: пять девочек и мальчик. Отец занимался торговлей, держал магазин, и семь наша относилась к разряду обеспеченных. Мои сестры, брат и я сама учились в государственной польской начальной школе. Позже брата отправили в виленскую ешиву, а затем он продолжил учебу в Варшаве. Наш отец был человеком религиозным, уклад в доме был традиционным, и при том, что мы ходили в польскую школу, меня с сестрами отправили и к частному учителю по прозвищу «Берл дер меламед» (Берл учитель), который учил нас иприту, Пятикнижию и прочим еврейским премудростям. Так что, когда я попала в Ахшару (учебная сельскохозяйственная коммуна молодых сионистов), ивтрит был мне уже не в новинку, разве что надо было привыкать к разговорному языку, так непохожему н «святой язык», который мы учили в хедере у Берла. Дома мы говорили на идиш, а в целом в ходу были три языка: польский для школы, иврит для хедера и идиш для дома. В нашем доме слово отца было решающим, он был очень строг в вопросах веры в отличие от мамы, которая на многое закрывала глаза например, на то, что мы гоняем на велосипеде по субботам.

В вопросах политики у нас в семье тоже не было единодушия. Отец поддерживал «Мизрахи» (движение религиозных сионистов), мама больше склонялась к ревизионизму, а мы с сестрой Буней с ранних лет примкнули к молодежной организации «Фрайхайт», переименованной затем в «Дрор». Это движение относилось к левому крылу сионистского движения — партии «Поалей Цион» («Труженики Сиона»), которая в свою очередь была частью организации «Хе-Халуц» — «Первопроходец».

Я всей душой верила в воплощение сионистской мечты и идеалов социализма, и готова была во имя этого отдать жизнь. Немало трудов стоило мне убедить родителей позволить мне отправиться в Ашхару, во многих еврейских семьях об этом говорили с издевкой: «Что это вы дочку отправляете в Ашхару ‒ неужто дома есть нечего?» В наше время девушке нелегко было уйти из родного дома. Мои родители боялись влияния чужого и чуждого мира, где парни и девушки живут вместе, работают у поляков, да и мало ли что… Отец и слышать об этом не хотел, но я с ним особо и не спорила, просто стояла на своем и все — на каждое его «нет!» продолжала говорить «да!». Кончилось это тем, что я таки уехала в Ашхару в город Луцк. Молодежное движение с самого детства стало частью моей жизни. Сколько книг мы там прочли, как горячо потом спорили о пролистанном ‒ часами! Походами всю Польшу исходили вдоль и поперек, спектакли ставили, строили планы новой жизни в Эрец-Исраэль (Земле Израиля), в стране, которая пойдет по сионистско-социалистическому пути. Однажды я съездила домой навестить родных. Одета я была в кожаную куртку (это был стиль нашей Ишхары ‒ одинокой для парней и девушек). Я рассказывала, где мне доводилось работать: в пекарне, в прачечной, иногда и туалеты доводилось мыть. Рассказывала, как мне удалось проехать в поезде без билета. Отец слушал молча выглядел потрясенным, мама тоже, и я вдруг поняла, что все больше от них отдаляюсь. Грустно мне было ‒ но вместе с тем и радостно. Радостно от того, что я уже чувствовала себя частицей новой жизни в Эрец Исраэль.

В качестве активистки молодежного движения я принимала участие во всех выездных мероприятиях. Я, как оказалось, хорошо проявила себя в воспитательной работе, меня пригласили в центр организации «Хе-халуц», которой подчинялся «Дрор», и назначили координатором по работе с Ахшарот.

В 1938 году, когда я была в Варшаве, мне удалось убедить родителей, чтобы они отправили мою младшую сестру Ахуву учиться в Эрец Исраэль. К счастью, они согласились, и Ахова поехала учиться в интернат в Бен Шемен. В 1939 году я была делегатом Сионистского конгресса в Женеве от рабочего блока Эрец Исраэль и как-то в шутку сказала, что когда-нибудь напишу роман «От Битена до Женевы». Затем я вернулась в Польшу, и там меня застала война.

Рабби Давид Бурнштейн, АДМОР из Сокочова

Я родился в 5635 году (для неевреев это был год 1876). Мой отец, рабби Шмуэля, был человек известный был он АДМОР (аббревиатура слов «Адонейну-морейну-рабейну» господи наш, учитель наш, наставник наш) — раввин и предводитель хасидов Соколова. Мудрецом был и отец его, и дед, по прозвищу «Авней Незер» (Самоцветы в короне) так называлась написанная им книга. Также и отец моего деда, мой прадед, был, как вы уже догадались, большим раввином, одним из столпов хасидизма, это был всем известный АДМОР, рабби Мендель из Коцка. Я жил в основном в семье деда (не каждый из нас может похвастаться тем, что его дедушку зовут «Самоцвет в короне»! Я любил этот дом, был очень привязан к деду привязанность была взаимной, и собственно дедушка меня по-настоящему вырастил, выучил и воспитал. Я учился у него Торе, и Талмуду, а также Кабале и прочим тайным знаниям.

Еще в детстве я прославился как глубокий знаток и толкователь Торы. До сегодняшнего дня за мной идет слава человека честного, бескомпромиссного, но в то же время сдержанного, когда это необходимо. Я, например, настаивал на том, чтобы объяснить всем и каждому, что «пильпуль» дискуссионный метод, принятый в польских ешивах, хорош только как средство обучения при анализе текстов, но в этих учебных дискуссиях нельзя выходить за границы правды и здравого смысла.

В возрасте 33-х лет я получил должность раввина в городе Вышгороде. Там основал я свою ешиву, где обучал по своему методу, названному мной методом Сокочова. После Первой мировой войны, в основном из-за того, что я слишком много критиковал городские власти, пришлось мне перебраться в город Лодзь. Какое-то время я был раввином в Томашове, но из-за внутренних разногласий оставил эту должность и даже стал подумывать о том, чтобы вместе со своими учениками перебраться в Эрец Исраэль (Землю Израиля). В год 5676 (1926) после кончины отца унаследовал я почетное звание АДМОР и остался в Лодзи, чтобы там возглавить хасидский двор. Часть моих учеников и последователей жила здесь же при дворе, но многие также приходили ко мне тогда, когда нуждались в моем совете или для того, чтобы провести с нами Шабат (субботу) или праздник. Уже в качестве АДМОРА я продолжал прилагать все усилия для обучения Торе молодежи и взрослых, основав для этого целуя сеть ешив «Бейт Авраам» ‒ «Дом Авраама». В варшаве начался выпуск одноименного ежемесячного журнала, где пропагандировался мой метод преподавал ‒ «метод Сокочова».

Не оставался я в стороне и от политики. Я входил в руководство партии Агудат Исраэль («Единство Израиля» партия, представляющая интересы ортодоксального еврейства), был членом Объединения раввинов Эрец Исраэль, и у меня появилась мечта основать там религиозное поселение. Для этого я приобрел в Израиле земельный участок, на котором и собирался обосноваться с моими хасидами.

Юрек

Меня зовут Арье, я уроженец польской столицы Варшавы. Родители назвали меня Исраэль-Хаим, а фамилия наша Вильне. В 12 лет я присоединился к отряду варшавской ячейки молодежного движения «Ха-шомер ха-цаир» (Молодой страж) и с тех пор это стало частью моей жизни, главную цель которой я определил, как стремление подняться в Эрец Исраэль (Земле Израиля). В отряде было решено, что я должен сменить имя на более современное ивритское. И с тех пор я стал Юреком.

Я родился 14 ноября 1917 года и был четвертым ребенком в семье Якова и Дины Вильне. У меня было две старшие сестры и брат, и еще младшая сестренка. У отца была большая мастерская и магазин кожаных изделий, дела его шли неплохо, и семья наша была вполне зажиточной.

С отцом мы разговаривали по-польски и на идиш. Он получил традиционное воспитание. и идиш был его родным языком. Мама была истинной варшавянкой. Она была человеком польской культуры, хорошо разбиралась в литературе. Между собой мы предпочитали говорить по-польски. В молодежном движении я выучил еще и иврит. Я думаю, что мои родители чувствовали себя поляками-варшавянами.

Я учился сначала в частной еврейской школе, где главной целью была подготовка к учебе в гимназии. И мне, действительно, удалось поступить в польскую гимназию, где я был чуть ли не единственным евреем. Моим родителям очень не нравилось мое участие в «Ха-шомер ха-цаир». Они видели мое будущее в дальнейшей учебе и считали, что молодежное движение отвлекает мен от занятий. А я, напротив, связывал свое будущее с воплощением в жизнь сионистской мечты. Споры между нами все более обострялись, потому что я все больше времени проводил в отряде и все меньше в школе, да так, что в конце десятого класса вообще решил ее бросить. Но родители на этот раз рассердились не на шутку, и я в конце концов согласился подготовиться к экзаменам на аттестат зрелости самостоятельно. Кончилось это тем, что в семнадцать лет я отправился вместе с товарищами по отряду Ахшару (молодежная учебная сельскохозяйственная или производственная коммуна), так и не сдав экзаменов.

Именно в нашей ячейке, в отряде «Гилъад», я понял, что жене мыслю себя без еврейской культуры, без языка иврит и главное — без Эрец Исраэль. Каждый праздник мы проводили у себя в отряде и пели песни Земли Израиля, на иврите, разумеется. И праздновали мы праздники по-своему, по-халуциански (халуц — пионер, первопроходец), не так, как это диктует традиция. Я очень любил читать, много читал по-польски и немного на иврите. Моими любимыми писателями были Герман Гессе и Ромен Роллан, популярные тогда писатели-романтики. Кроме того, я любил читать революционную литературу, польскую и русскую. Книги эти научили меня тому, что смысл жизни — в борьбе, и однажды понял, что смысл жизни — в борьбе, и однажды я понял, что я- еврей Арье Вильне пришел в этот мир именно в это время, между двумя мировыми войнами, для того, чтоы стать революционером. Революция, которая казалась такой близкой, была основана на понятиях правды, справедливости, защиты слабого, готовности умереть за идею и осознания того, что халуц-первопроходец должен шагать во главе революционного лагеря, и в этом состоит его национальная задача!

В то время, как мои друзья уже покинули Ахшару, я все еще оставался там, так как был назначен вожатым самых юных членов отряда. Отряд «Мерхавия» был одним из самых многочисленных отрядов в нашей ячейке и насчитывал больше 70-ти ребят. Я был там вожатым до самого 1939 года, а затем присоединился к своим товарищам по отряду Ахшаре Слонима. У меня не оставалось ни малейшего сомнения, что я на пути в Эрец Исраэль.

Но недолго мне пришлось оставаться в Слониме. 1 сентября я приехал навестить близких в Варшаве, чтобы оттуда отправиться на инструктаж в Лодзь. Но тут началась война и мне с группой наших ребят пришлось бежать на восток. С огромными трудностями двоим из нас — мне и моей подруге Пепе — удалось добраться до Вильно. В Вильно мне было ужасно тяжело. Я очень тосковал по Варшаве: по семье, по привычной жизни, по товарищам и пасомому городу. В квартире своих друзей я устроил себе»читальный уголок» — единственное место, где можно было посидеть в одиночестве и почитать в тишине. В феврале 1941 года Папа получила разрешение н въезд в Эрец Исраэль, а я все еще оставался в Вильно. Я работал декоратором и графиком и ждал своей очереди. Я постоянно твердил себе, что «дорога в Израиль не идет через Варшаву», приучая себя к мысли о том, что я не вернусь в Варшаву до тех пор, пока там находятся немцы. 22 июня 1941 года немцы вторглись в Вильно, и мне все меньше и меньше верилось в то, что я смогу увидеть Эрец Исраэль.

Юлиан Тувим

Меня зовут Юлиан Тувим. Я поэт.

Как становятся поэтами? Неизвестно. Я вырос в городе, который был весьма далек от поэзии в Лодзи безобразном промышленном городе этаком польском Манчестере. Это была текстильная столица Польши, которая колола глаза одним своей вызывающей роскошью, другим своей кричащей бедностью.

Я родился в 1894 году в еврейской семье среднего достатка. Дома у нас говорили по-польски, а на улицах были в ходу немецкий, польский и идиш. В школе, где я учился, официальным языком обучения был русский.

Мама моя выросла в полностью ассимилированной семье. Ее отец был редактором центральной польской газеты в Лодзи. ]двое ее братьев были адвокатами, двое других — врачами. Одна из сестер была замужем за польским писателем, другая за инженером Адамом Черняковым тем самым, что впоследствии возглавил юденград Варшавского гетто. Дальним родственником матери был знаменитый пианист Артур Рубинштейн, и всегда, когда он приезжал в Лодзь с концертами, мы получали пригласительные билеты бесплатно!

Картину моего счастливого детства дополняли книги, театр, музыка и летние поездки в деревню.

Революция 1905 года опрокинула привычную жизнь. Погром, казаки, скачущие по улицам, борьба рабочих против погромщиков борьба, в которой поляки шли рука об руку с евреями, баррикады на улицах, и, наконец ученическая забастовка в школе.

Больше не надо будет учиться по-русски вот здорово!

В 1916 году я уехал в Варшаву изучать юриспруденцию, но учебе я уделял гораздо меньше времени, чем сочинению стихов. польские стихи слагались у меня словно сами собой может, это было влияние любимых маминых книг, или моей польской няни, простой крестьянки Антонии, или товарищей по дворовым играм.

Когда Польша освободилась от русской, австрийской и немецкой оккупации и обрела, наконец, независимость после ста лет угнетения, я почувствовал себя по-настоящему свободным, как поляк, как еврей и как поэт. Вместе с другими поэтами, художниками и артистами мы создали новое литературное кафе и начали выпускать сатирическую газету. Там мы вволю дурачились, высмеивая нравы старого мира. Я декламировал стихи о любви и о природе и так верил в будущее в независимую Польшу, построенную на принципах свободы и равноправия.

Моя первая книга стихов стала сенсацией сезона. Но при этом меня и мою поэзию, написанную на «их» языке, люто ненавидели польские националисты. Они называли меня евреем, пишущим по-польски, они утверждали, что мои стихи пропитаны еврейством. Но мне на них было наплевать. Зависть говорила их устами.

Чем я только не занимался писал стихи, пьесы, переводил с русского, немецкого и французского, писал политические стихи антивоенного содержания. Мне угрожали физической расправой, и я даже слегка опасался…

Я был счастливо женат на самой красивой женщине Варшавы. В редакционных кругах продолжали на меня клеветать, но дети этих клеветников воспитывались на моих же чудесных детских стихах, так же, как и все польские дети до сегодняшнего дня.

Тридцатые годы были для меня пропитаны страхом перед надвигающимся нацизмом. Я чувствовал, куда катится мир и сразу после вторжения Гитлера в Польшу бежал в Южную Америку, а оттуда в Нью-Йорк. Там я написал свое лучшее произведение — «Цветы Польши».

Ответить

Ваш адрес email не будет опубликован.

двенадцать − шесть =